Мария Худякова. О профессии нейролингвиста

Младший научный сотрудник, научно-учебная лаборатория нейролингвистики, НИУ «Высшая школа экономики»

– Что такое нейролингвистика?
– Нейролингвистика — это сплав двух областей: нейронаук и лингвистики. Нейронауки занимаются мозгом: как он устроен, как функционирует, как позволяет нам быть теми, кто мы есть. А лингвистика изучает устройство и функционирование языка. Мне очень нравится выражение «Лингвист — это математик, который интересуется языками». Соответственно, нейролингвистика изучает связь мозга и языка, а также различные патологические состояния, которые возникают после повреждения какого-либо участка головного мозга, например, в результате инсульта или черепно-мозговой травмы.

– В каких отраслях нужны нейролингвисты?
– С одной стороны, нейролингвистика имеет практическое применение: благодаря ей разрабатываются диагностические тесты и лечение, которое поможет больным людям частично или полностью вернуть свои речевые навыки. С другой стороны, нейролингвистика представляет теоретический интерес. Если выяснить, что происходит с языком, когда какая-то часть мозга повреждена, то можно много узнать именно об их связи.

Следовательно, такой специалист может работать в различных областях медицины, например, разрабатывать методики для реабилитации больных с речевыми нарушениями, а также в логопедии (педагогической науке о предупреждении и устранении нарушений речи — прим. сайта). Нейролингвист также может найти свое призвание в области нейромаркетинга: исследовать, как человек читает текст или смотрит видео, на что он обращает внимание. В наше время идет настоящая информационная война. Контента становится очень много, и его производителям нужно, чтобы человек выбрал именно их продукт, поэтому специалисты в нейромаркетинге весьма востребованы.

– Вы работаете в лаборатории. Какие эксперименты проводят нейролингвисты?
– Например, мы можем сравнить обработку существительных и глаголов, посмотреть, отличается ли локализация в мозге при восприятии и понимании глаголов. Или с помощью айтрекера (eye tracker — устройство, которое записывает движение глаз и позволяет понять, в какую конкретно точку на экране человек смотрит, когда что-то происходит) мы можем понять, как именно испытуемый читает предложение, на чем он задерживается, приходилось ли ему возвращаться назад к прочитанному, например, обнаружив местоимение и не поняв, к какому слову оно относится. Такая остановка может быть незаметна невооруженным взглядом, но с помощью прибора мы способны зафиксировать ее.

Бывают айтрекинг эксперименты, которые проводятся по методу «визуальный мир». Представьте: на экране есть несколько картинок. Как правило, человек смотрит на тот объект, который ему назвали, или который он обрабатывает. Так можно узнать, какое значение многозначного слова приходит человеку на ум первым. Потом контекст начинает подталкивать испытуемого к определенному значению. Например, он слышит слово «лук», а на экране — две картинки, и он может выбрать любую из них. Но после фразы «я собираюсь сварить из него суп», скорее всего, человек будет смотреть уже на ту картинку, где изображено растение, а не оружие. Это логично, но бывают менее предсказуемые ситуации, и для нас представляет интерес, в какой конкретно момент человек начинает смотреть на одну картинку, а не на другую.

На одной из конференций я слышала об интересном медицинском исследовании, которое длится несколько лет, — составление базы речи больных синдромом Альцгеймера. В ней собраны записи речи пожилых людей, как больных, так и еще здоровых. Можно взять аудиозаписи пока что хорошо себя чувствующих людей, сравнить с тем, как изменилась их речь после начала заболевания, и посмотреть, возможно ли по этим симптомам как-то предсказать болезнь.

– Как вы попали в нейролингвистику?
– Я начинала с лингвистики. Когда училась в школе, я хотела поступать на переводчика, но в последнем классе у меня был прекрасный учитель по математике, и я влюбилась в этот предмет. А в итоге все совместила и пошла на отделение теоретической и прикладной лингвистики в МГУ. По-моему, это было единственное отделение на факультете филологии, при поступлении на которое нужно было сдавать математику. И на протяжении пяти лет мы продолжали учить эту дисциплину.

Мое образование мне очень нравится — оно научило мозг работать с совершенно разными задачами. На одном занятии я учила фонетику дагестанского языка, на другом — старославянский, потом шла на занятия по французскому и переводила Бальзака, а после изучала теорию вероятности. Также у нас был небольшой курс по психолингвистике и нейробиологии. Образование получилось очень разносторонним.

– А чем вы занимаетесь в лаборатории нейролингвистики Высшей школы экономики?
– Поскольку я пришла из компьютерной лингвистики, я работаю на стыке компьютерной и клинической лингвистики — делаю корпус речи больных с афазией (приобретенными нарушениями уже сформированной речи из-за поражения определенных зон мозга, например в результате инсульта или черепно-мозговой травмы — прим. сайта). Корпус текстов — это лингвистическое понятие. Когда мы хотим исследовать язык, мы обычно собираем какое-то количество текстов, причем необязательно письменных, это могут быть аудиозаписи. Дальше мы их размечаем: что означает каждое слово, какие грамматические признаки оно имеет. Поскольку я работаю с устной речью, не соответствующей нормам литературного языка, то я еще размечаю варианты речевых сбоев. Когда корпус размечен, в нем можно что-то посчитать и сделать выводы. Например, если это большой национальный корпус языка объемом в несколько миллионов слов, то можно посмотреть, в каком роде обычно употребляется слово «кофе»: мужском или среднем, или оценить это с временной точки зрения, взяв тексты из разных эпох. Вы знаете, что, Набоков писал «кофе» в среднем роде, а Герцен говорил про пальто в мужском?

– Как понять, что школьнику стоит идти в лингвистику? Чем должен увлекаться этот ребенок?
– Мне кажется, у такого школьника должно быть желание докопаться до структуры. При этом, если подростку не нравится разбирать предложения на сложносочиненные и сложноподчиненные, учась в школе, это не значит, что он не станет хорошим лингвистом.

– Какой факультет вы бы посоветовали окончить ребенку, который хочет стать нейролингвистом? На какие предметы нужно делать упор?
– Он может выучиться на программиста, психолога или лингвиста, как и я. Однако есть разные значения слова «лингвистика». Об этом хорошо написал Максим Кронгауз в своей статье «Украли слово!». Лингвистика — наука о языке, но это слово стало модным, и лингвистической могут назвать школу, в которой детей учат французскому и английскому. На самом деле, конечно, такое заведение должно называться школой с углубленным изучением языков. Лингвиста могут спросить, какие языки он изучает, или с какого он переводит. Не следует забывать, что преподает языки преподаватель, а переводит — переводчик. Филологи работают с текстами. Лингвисты же препарируют язык, раскладывают его по полочкам, а если и берут в работу текст, то только для того, чтобы понять структуру языка и вытащить из него какую-то информацию.

Учитывая все тонкости терминологии, мест, где в Москве можно научиться фундаментальной и прикладной лингвистике (именно так правильно называется эта дисциплина), не так много. В Москве — пожалуй, МГУ, Высшая школа экономики и Российский государственный гуманитарный университет.
Параллельно с учебой на выбранном факультете будущему лингвисту стоит изучать нейроанатомию (науку о строении и функционировании нервной системы — прим. сайта), а также клиническую лингвистику, если молодому человеку интересна эта область.

– А где студент может изучать клиническую лингвистику?
– В Высшей школе экономики, а также в СПбГУ. Вообще многие необходимые знания можно получить из курса логопедии. Было бы хорошо, если бы лингвисты могли ходить на лекции к логопедам. И, конечно, придется очень много изучать самостоятельно.

К нам в лабораторию приходят люди, которым интересна клиническая лингвистика. У нас много волонтеров и стажеров, которые готовы помогать собирать и обрабатывать данные, но при этом они и сами учатся работать, например, с данными функциональной магнитно-резонансной томографии. Это снимки мозга, на которых можно увидеть, какие участки активизируются во время выполнения тех или иных задач. Новички не работают с самими томографами — этим занимается квалифицированный радиолог, но они изучают программы, которые обрабатывают данные, понимают, как это работает, обретают представление о том, как выглядит наш мозг. Также они учатся работать на айтрекере, собирать данные, проводить свои эксперименты, разумеется, с нашей помощью. К нам приходят не только наши студенты из Высшей школы экономики, но и из других вузов, а также люди, уже работающие по каким-то другим специальностям. Например, человек может преподавать японский язык и хотеть при этом ставить эксперименты. Он может сделать исследование на японском языке и, с одной стороны, добавить данных в мировую психолингвистику, а с другой стороны, освоить новую для него методику постановки исследования.

– Что делать студенту, если он хочет писать курсовую или дипломную работу по определенной теме, а в университете нет преподавателей с соответствующей специализацией?
– Написать преподавателю из другого университета. Большинство соглашаются руководить чужой курсовой работой, хотя им это и никак не оплачивают. Если студент хочет заниматься языками Африки, он может написать специалисту по языкам этого континента и попросить помощи. Или, к примеру, подойти к своему преподавателю, рассказать о своей задумке и попросить помочь связаться с нужным специалистом. Обычно люди, работающие в одной области, знают друг друга, поэтому наладить контакт не составит труда. Но, конечно, в таком случае нужно постараться написать действительно сильную работу, ведь преподаватель тратит на студента свое время и ресурсы, что ему никто не возмещает, и качественно выполненный проект — единственная награда наставника.

К нам в лабораторию на практику обычно приходят именно студенты-лингвисты. Но, с другой стороны, мы также с удовольствием сотрудничаем со студентами факультета психологии, они могут писать у нас курсовые работы или попросить консультацию. То же самое и с компьютерными науками: можно придумать и сделать совместный проект в той области, где требуется компьютерная обработка.

– А какие перспективы у нейролингвистики? Будет ли и дальше спрос на таких специалистов?
– Мне кажется, нейролингвистика сейчас на пике развития. У нас появляется все больше устройств, которые мы можем использовать для наших исследований. К примеру, в начале XX века связь между проблемами с речью и поражениями определенных участков мозга можно было обнаружить только в кабинете патологоанатома, а сейчас мы можем просто положить человека в томограф (аппарат, с помощью которого получают послойное изображение внутреннего строения какого-либо органа — прим. сайта). Появилась транскраниальная магнитная стимуляция — технология, благодаря которой можно активизировать или, наоборот, замедлять отдельные зоны мозга.

Также появились мощные компьютеры, способные анализировать огромные объемы данных. Допустим, у нас есть информация о нескольких сотнях людей после инсульта с различными поражениями, мы можем все это совместить в одну модель и узнать, поражение какой именно зоны связано с конкретным симптомом. Технологии развиваются, и вместе с ними будут расти возможности нейролингвистов, и потребность в них.

– С какими сложностями в работе может столкнуться нейролингвист?
– Нейролингвисту приходится много общаться с людьми, которые зачастую имеют какие-то языковые нарушения. Это бывает тяжело. Также нужно быть готовым писать научные статьи. Необходимо хорошо знать английский. Все современные исследования опубликованы на этом языке, и даже первокурсникам приходится работать с серьезными англоязычными изданиями. Нужно не бояться выступать перед аудиторией — ведь нейролингвисту предстоит участвовать в конференциях, читать лекции, разговаривать со студентами в лаборатории, а также общаться с другими нейролингвистами. Нужно обладать смелостью подойти к человеку и сказать: «Мне очень интересна ваша тема, давайте мы ее обсудим?». Как правило, даже известные профессора весьма доброжелательны и с удовольствием поговорят с заинтересованным новичком. Нужно быть готовым много времени сидеть за компьютером. Также следует учитывать, что у нейролингвиста, который работает в лаборатории и проводит эксперименты, редко бывает нормированный график. Ведь участники исследования не могут пропустить свой рабочий день. Они приезжают в лабораторию в 8–9 вечера, приходят в выходные дни, и нейролингвист подстраивается под них. Порой специалисты ездят проводить картирование во время операции — тогда нужно учитывать уже расписание хирургов. Но мне нравится такой насыщенный график и постоянная смена деятельности.

Нужно не бояться фотографий мозга. Конечно, мы его не препарируем, но иногда, допустим, нужно посмотреть соответствующее видео, чтобы понять, что происходит, что и где находится. Возможно, это кому-то будет неприятно. С другой стороны, можно заниматься айтрекингом, а там ничего особо неприятного нет.

– Если нейролингвисту захочется попробовать себя в другой области, куда он может пойти работать?
– Это зависит от того, откуда он пришел. Лингвист может пойти работать корректором или преподавать язык. Можно уйти в логопедию. Даже если у человека нет соответствующего диплома, но он много работал с патологиями речи, за год-полтора реально получить второе высшее и устроиться в центр патологии речи или работать с детьми. Если человек умеет хорошо программировать, можно заняться прикладной лингвистикой — уйти в компании (например, «Яндекс», Google и другие), которые занимаются обработкой текста.

– А есть в нейролингвистике ролевые модели? О каких людях непременно следует знать?
– Разумеется, нужно знать классика, на которого равняется вся отечественная физиология — Александра Романовича Лурию. Из зарубежных специалистов интереснейшая личность — Оливер Сакс, американский невролог и нейропсихолог, который совмещал врачебную практику с написанием научно-популярных книг, в которых описывал клинические истории своих пациентов.

– Что может почитать школьник, который хочет стать нейролингвистом, чтобы узнать больше о будущей профессии?
– Я думаю, читать стоит и про нейробиологию (науку, изучающую нервную систему), и про лингвистику. Касательно первой области — хороши все произведения Оливера Сакса. Пожалуй, самая популярная его книга — «Человек, который принял жену за шляпу», после которой человек знакомится с понятием «афазия». Это нарушение речи в результате повреждения какого-либо участка мозга, но при этом пострадавший не утрачивает умственных способностей, у него нет проблем с восприятием мира, но он может не понимать речь, не разговаривать или говорить с ошибками. Причиной афазии может быть инсульт, черепно-мозговая травма, опухоль (а также ее удаление), эпилепсия. Хотя афазия также может возникнуть у людей с болезнью Альцгеймера, и тогда уже будет затронут интеллект. Еще мне нравится книга Джилл Болти Тейлор «Мой инсульт был мне наукой». Ее написала специалист по инсультам, которая сама перенесла это заболевание и смогла восстановиться.

Что касается лингвистики, мне нравится книга Светланы Бурлак «Происхождение языка», а также Владимира Александровича Плунгяна «Почему языки такие разные», потому что заниматься патологией речи без знания о том, как именно устроен конкретный язык, практически невозможно.

– Какие существуют курсы, на которые может прийти школьник или студент, чтобы больше узнать о лингвистике и нейролингвистике?
– Есть сайт, который называется «Лингвистика для школьников», кстати, они устраивают летние лингвистические школы, порой опытные лингвисты выступают с лекциями в школе юного филолога. Я выступала с лекциями в антикафе «Кочерга». Интересные статьи встречаются на интернет-портале «Чердак», в научно-популярном журнале «Кот Шредингера». Есть мастерская «Язык-мозг» на Летней школе, но на нее могут приехать только люди старше 18 лет.

Если хочется более глубоких знаний, могу порекомендовать онлайн-курсы Medical Neuroscience — Duke University, Understanding the Brain: The Neurobiology of Everyday Life — The University of Chicago, Fundamentals of Neuroscience, а также Miracles of Human Language: An Introduction to Linguistics — Universiteit Leiden и Design and Interpretation of Clinical Trials — для тех, кто не является лингвистом или клиническим специалистом.

Мне кажется, что школьникам важно не бояться писать ученым, ведь в худшем случае им просто не ответят. К примеру, нам писали ребята, которые собирались поступать в Высшую школу экономики и хотели с первого курса работать у нас. Но, конечно, если ребенок пишет профессору, он уже должен неплохо разбираться в предмете. Не спрашивать, чем занимается нейролингвистика, а, к примеру, рассказать о прочитанных книгах, об интересующих темах, уточнить знание английского и спросить, что этот ученый может еще посоветовать почитать. На письма увлеченных молодых людей хочется отвечать и помогать им найти свое призвание.